Проблема межкультурной коммуникации в повести И.С. Шмелева «Под горами»

Автор: Минеева Инна Николаевна

Организация: ФГКОУ «Петрозаводское ПКУ», ППКУ

Населенный пункт: Республика Карелия, г. Петрозаводск

В культуре воплощается все богатство человеческих взаимоотношений внутри этноса и социума, все высоты духовного мира человека и глубины человеческого бытия. Современный российский философ-культуролог В. М. Межуев определяет культуру как «весь мир, в котором мы обнаруживаем, находим себя, который заключает в себе условия и необходимые предпосылки нашего подлинно человеческого, т.е. всегда и во всем общественного, существования» [7; с. 329]. Культура есть «мера человеческого в человеке, показатель развития человека как человека, воплощающего образ и подобие высшего духовного мира» [8; с. 26-27], поэтому неразрывно связана с религиозностью и моралью. Не случайно Н. Бердяев тесно сопрягал происхождение слов культура и культ: «Культура родилась из культа. Истоки ее – сакральны. Вокруг храма зачалась она и в органический свой период была связана с жизнью религиозной. Так было в великих древних культурах,  в культуре греческой, в культуре средневековой, в культуре раннего Возрождения <…> Культура символична по своей природе. Символизм свой она получила от культовой символики. В культуре не реалистически, а символически выражена духовная жизнь. Все достижения культуры по природе своей символичны. В ней даны не последние достижения бытия, а лишь символические его знаки. Такова же природа культа, который есть прообраз осуществленных божественных тайн» [2; с. 248].

В человеческой истории постоянно совершается диалог культур как условие их существования во времени и пространстве, развития, трансформации. Культура диалогична по самой своей природе,  и этот основной постулат концепции диалога культур был впервые высказан М. М. Бахтиным, который определял культуру как форму общения представителей разных культур, поскольку вне диалога культур и сознаний нет иного способа познания мира, постижения истины, поиска ответов на вечные вопросы бытия – о жизни и смерти, добре и зле, истине и лжи, красоте и безобразии. По словам М. М. Бахтина, «истина не рождается и не находится в голове отдельного человека, она рождается между людьми, совместно ищущими истину в процессе их диалогического общения» [1; с. 126].

Художественная литература, воплощая авторскую и персонажную модели мира, так же, как и реальность, становится полем взаимодействия представителей различных социальных слоев, этносов и связанных с ними культур, что проявляется в системе целого текста, во всем богатстве его содержательных и формальных элементов: в диалоге мировосприятий и ценностей, коллизиях сюжета, репликах героев, внутренней речи и пр. В аспекте изучения воплощения диалога культурных сознаний особый интерес для исследователя представляет проза И.С. Шмелева (см. пример исследования данной проблеме в работе [5]), и в особенности раннего периода – например, рассказы «Гассан и его Джедди» (1906) и «На морском берегу» (1910), повесть «Под горами» (1910) и др.

Цель данной статьи – представить наблюдения над особенностями взаимоотношений культурных миров и воплощающих их сознаний в структуре повести И.С. Шмелева «Под горами». 

В центре художественной картины мира произведения – крестьянский мир и его представители, жители небольшого приморского селения, крымские татары, с их  традиционным укладом и мусульманскими обрядами. Главный герой произведения – старик Мустафа, бедный крестьянин, живущий сбором урожая со своего надела земли, на котором его предки возделывали сад, и он с дочерью Нургэтъ продолжает семейную традицию. Но не тяжелый труд и неурожайные годы огорчают старого крестьянина, а то, что люди забыли о главном – о душе своей, отступили от изначальных духовных  ценностей и живут неверно.

Не случайно повесть начинается с молитвы: «Ал-ла-а-а-а... ил-ла-а-а... ил-ал-ла-ааа... Слушали горы. И виноградники, и сады, и бѣлыя ленты дорогъ, и кровли. Слушали.

• Ре-сюл-ла-а-а-ааа...» (158)

Эта же молитва повторяется в начале шестой главы – и вновь природа отвечает человеку и ее голоса гармонично сливаются с гимном Богу: «...Ре-сюль ла-а-а-а...

...ла-а-а-а-ааа... – отозвалось къ горамъ.

...а-а-а-ааа... – повторила даль.

Въ морѣ тонуло солнце. Ширилось въ огневую полоску. Дрожало точкой. Ушло.

Потянулись синѣющiя тѣни.

Въ сонномъ перезвонѣ колокольцевъ шелъ вечеръ...

За бугромъ, у кладбища, кто-то печальный игралъ на зурнѣ.

Расходились отъ мечети благочестивые» (185).

Крестьянин Мустафа мечтает, одолев нищету и недуги, совершить паломничество в Мекку, на землю обетованную. Герой, благоверный мусульманин, философ из народа, хорошо знающий жизнь и людей. Мустафа часто молится (о роли молитвы в поэтике  шмелевских произведений см., напр.: [5], [6]) и познает мир, глядя в небо, на солнце и на горы, в поисках божественного Откровения: «Окончивъ вечернюю молитву. Мустафа сидѣлъ на кровлѣ и смотрѣлъ въ небо. Оно было все то же, какимъ онъ зналъ его съ дѣтства. Оно не мѣнялось. Мѣнялась земля, мѣнялись люди, а оно оставалось далекимъ и свѣтлымъ, святымъ и призывающимъ. Ибо утвердилъ его Великiй Аллахъ неизмѣннымъ и свѣтлымъ, чтобы отражало оно въ глазахъ нетемнѣющiй свѣтъ Его. Чтобы не одѣлась душа людская коростой. Чтобы вѣрные не забыли Его наблюдающее Око» (186).

Рефрен, используемый как художественно-риторический прием в повести, подтверждает возможную интерпретацию образа главного героя в качестве Пророка и напоминает суры Корана: «Все это хорошо зналъ Мустафа. Зналъ и любилъ небо. И горы любилъ: онѣ такiя же вѣрные и неизмѣнныя. Онѣ говорятъ съ небомъ, и небо слушаетъ ихъ. Вонъ стоятъ онѣ, тихiя и синѣющiя. Знаютъ онѣ, что дѣлается подъ ними и вокругъ, все набираютъ на каменную грудь свою и все пересказываютъ небу. И набѣгаютъ къ нимъ тучи, и слушаютъ. И плачутъ.

Все зналъ Мустафа.

Зналъ онъ, съ какого края небесъ подымается мѣсяцъ и гдѣ потонетъ. Куда передвинется серебряный мечъ, что перегнулъ Аллахъ надъ землею и моремъ. По каимъ путямъ ходитъ золотое стадо.

Все зналъ Мустафа.

И когда время лозѣ зеленѣть въ виноградникахъ и когда первая ласточка прилетаетъ, и олень начинаетъ трубить въ горахъ. Хорошо зналъ, ибо неизмѣнно и прочно положилъ все Премудрый. Онъ повелѣлъ дню входить въ ночь и звѣздамъ править пути свои, и горамъ недвижно стоятъ до времени» (186).

Единственная и любимая дочь Нургэт, умершая жена Алимэ, погибший друг Аслан, о которых Мустафа всегда печалится и молится, сторож Ахмет, соседка Маймуна - вот тот узкий круг героев повести, что духовно близки Мустафе.

Другие же представители татарского крестьянского мира соблюдают обряды только внешне, лицемеря, как мулла хаджи-Юсуф, и продавая душу золотому тельцу, как богач Ибрагим или мечтающий обогатиться Осман, бросивший любимую Амину и ребенка. Мустафа, подлинно верующий в Аллаха и олицетворяющий собой исламские духовные ценности (а вместе с ними и общечеловеческие), осуждает нарушителей заповедей, данных от Бога, и разрастающийся вокруг на него на глазах мир наживы, противостоит ему до последнего дыхания: «Онъ не любитъ ходить туда, гдѣ теперь уже подымается столбъ голубого свѣта надъ тополями, и прыгающiе надоѣдные звуки мѣшаютъ путямъ ночи. Не любитъ толкаться по набережной, гдѣ бродятъ въ пыли и въ шумѣ, гдѣ позваниваютъ деньги, и жадно заглядываютъ въ кошельки. Гдѣ покупаютъ и продаютъ, смѣются и путаютъ прямыя дороги» (187).

Традиционная крестьянская культура, которую представляет в повести «Под горами» Мустафа, консервативна, замкнута в «своем» мире и трудно, как правило, с тревогой или даже осуждением чужого откликается на новации: «Не любитъ чужое и новое, что уже давно пришло и растетъ, пугаетъ тихую жизнь и наваливается силой въ смѣхѣ и гомонѣ. Новое... Оно срываетъ бугры, занимаетъ сады и луговины и забиваетъ въ камень. Рѣжетъ и засыпаетъ играющiе подъ землей ключи. Рубитъ и выметаетъ покойное. Оно съ трескомъ вырываетъ вѣковые плетни, святые, давнiе знаки земли, взрываетъ съ грохотомъ скалы и выжигаетъ заросли по холмамъ. Лѣзетъ все выше и выше по взгорьямъ, подбирается къ горамъ, гонитъ покой и тишь прежнихъ росистыхъ ночей. Бросаетъ въ небо сверкающiе шпили. И тѣснитъ. И мѣняется все вокругъ, какъ ложе вешнихъ потоковъ» (187).

Красота труда и созидания – важнейшая характеристика художественного мира прозы И.С. Шмелева, где «предметный мир не только не порабощает человека, но освобождает от власти повседневности, вовлекая в мир гармонии, ласки и лада» [4; с. 101]. Мустафа, Нургэт и Ахмет, сторож мечети, пребывают в гармонии с миром природы, потому что живут по заповедям Аллаха – плодами своего честного труда.

Нургэт, воплощающая собой народный идеал – доброту, любовь и правду, передает свои чувства к юноше Ганэму песнями – сокровищами устной народной поэзии Востока, играя на струнах своей чистой души (о роли фольклорной поэтики в произведениях И.С. Шмелева см.: [3]). 

В этом мире традиционных крестьянских ценностей уже есть свои коллизии и конфликты, нарушающие гармонию взаимоотношений людей: так, Ганэм, возлюбленный Нургэт, обманывает свою возлюбленную и женится на другой, из богатой семьи. Изменяет Ганэм своей любви, однако, еще раньше, встретив русскую барыню Зину, которая соблазняет юного красавца-татарина во время поездки в горы. Зинаида представляет в повести не столько русский культурный мир, сколько жизненные ценности западноевропейской городской цивилизации, развращающие тело и душу, противостоящие подлинной духовности. Имя Зина выбрано писателем не случайно: в переводе с греческого оно означает «принадлежащая Зевсу» и связано по происхождению поэтому прежде всего не с христианским, а с языческим, дионисийским  началом. Ганэм предлагает в повести свое толкование имени своей случайной знакомой, исходя из ассоциаций со звучанием имени Зина на арабском: «Теперь скажи: Зи-на.

Ему весело. Въ головѣ пріятно позваниваетъ. Смотритъ, не отрываясь, на ея губы.

• Нехорошее слово. У насъ нельзя говорить...
• Что за пустяки! Все можно говорить... Развѣ я нехорошая? Посмотри на меня... Скажи, маль-чикъ...
• Нехорошая любовь...
• Какъ? какая любовь?

– Когда чужого любитъ... у насъ говорятъ – зина...» (237).

Ганэм, в отличие от Мустафы и Нургэт, предпочитает не работать на земле и созидать, но обогащаться путем легкой наживы, обслуживая русских гостей, путешествующих в горы на конях. Когда юноша прельщается звонкой монетой, неизбежно наступает его моральное падение и совершается переход в «чужой» мир, отпадение от истоков (хотя Ганэм и цитирует наизусть Коран, гордится знанием арабского, но память и ум сами по себе еще не насыщают сердце мудростью и добротой).

Еще один из героев повести – грек Алкивиадис (от греч. alke — мужество, храбрость и bia — сила), напоминающий своим именем также об известном древнегреческом полководце и политическом деятеле Алкивиаде, своей ролью в сюжете повести подобен Гермесу, вестнику, соединяющему мир урбанистический, мир наживы и мир крестьянский, традиционный. Образ грека определяет развитие коллизии. Этот герой амбивалентен и выполняет роль посредника между мирами. В его образе воплотилось представление автора о греках как своих по вере и чужих по культуре (ср. с трактовкой образа грека в рассказе 1910 г. «На морском берегу»). На словах Алкивиадис печется о выгодной для Мустафы продажи части его сада, но на деле все оборачивается нечестной сделкой, в которой участвует богач Ибрагим и русские, приехавшие в Крым на отдых. Мустафа оказывается обманут и очень переживает, пытаясь добиться правды, но так и уходит ни с чем от лицемерно утешающего его муллы.

Думы Мустафы о будущем людей безотрадны: «Уже заростаетъ дорога въ мечеть, только стѣны однѣ теперь слушаютъ святыя слова пророка. Такое время идетъ, что лучше совсѣмъ запереть двери и закинуть въ море ключи. Пустота завелась, и стонетъ въ ночи. Ходитъ-ходитъ кто-то и шепчетъ, и постукиваетъ мѣдью. Собираетъ все и укладываетъ въ дорогу. Ибо слабѣетъ законъ, и уходитъ великая Аллахова правда. Силится сильный на землѣ, и слабѣетъ слабый, какъ умирающій огонек. Близокъ день, когда сердце одѣнется коростой и порастетъ астрагаломъ. Тогда придетъ свѣтлый и грозный Габраилъ, откроетъ великую книгу жизни, и вострубятъ трубы. И скажетъ онъ всѣмъ – вѣрнымъ и невѣрнымъ:

• Идетъ Аллахъ!» (252).

Кульминацией повести и столкновения религиозных (или традиционных, или восточных, или крестьянского мира) ценностей с новыми (урбанистическими, западными) служит сон Мустафы, похожий на пророчество о конце мира и пришествии Бога на землю для Страшного Суда: «И ударило снизу, какъ подняло. Рвануло и стихло. Навалило тяжелое, сковало. И не зналъ Мустафа, – сонъ ли? Ворочалъ сухимъ языкомъ и смотрѣлъ въ черноту.

• Земля ходитъ!..

Крикнула тысячью голосовъ. И когда крикнула, что ходитъ земля, вскинулся Мустафа, сбрасывая съ себя ворохъ сухого щебня и пыли, и кинулся къ двери.

Его охватило шумомъ и закрутило вѣтромъ. И вверху, и внизу гремѣло. Лилъ дождь холоднымъ потокомъ. Кто-то кричалъ отовсюду, молилъ, жаловался.

Въ потокахъ воды стояли они оба. Дрожала и прижималась Нургэтъ, вцѣпилась въ руки. Какъ окаменѣлый смотрѣлъ Мустафа въ бушующую черноту. Что это? Конецъ пришелъ? Разсѣкъ Великій Аллахъ небо мечомъ, сорвалъ и разметалъ звѣзды и сбросилъ солнце? Аллахъ милостивый... Идетъ, идетъ по горамъ, и разсыпаются горы, и море кипитъ... и выплываетъ тяжелый булатъ пророка... Аллахъ милостивый... Помилуй! Идетъ... идетъ сказать свою правду... Аллахъ милостивый!..

Стоялъ въ страхѣ, смотрѣлъ, ничего не видя, и дрожалъ» (262).

Утром Мустафа увидел, что стена и крыша его сакли дали трещину, так что ночное видение предстает амбивалентным и намекает на реальность конца мира в недалеком будущем, если люди не одумаются и не обратятся к духовно-нравственным ценностям, уйдя от суеты и погони за наживой.

Таким образом, И.С. Шмелев в повести «Под горами» пророчески предрекает неизбежный конфликт мировых культур, их дисгармоническое столкновение и трагедию так и не состоявшегося в конструктивном ключе диалога: традиционные ценности культуры, национальное своеобразие и многообразие культур оказывается под угрозой от наступление обезличивающей урбанизации и глобализации мира. Однако в финале повести все же сквозит некий огонек надежды на возможность лучшего исхода для человечества: в Нургэт зреет плод, и автор, может быть, намекает тем самым читателю на то, что следующее поколение будет жить иначе – по Божьим заповедям, а не по соображениям расчета, наживы и успеха, что победит, устояв перед натиском нового, традиционная культурная модель, как сакля Мустафы выдержала землетрясение и не рухнула, дав только трещину.    

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Согласно описанию литературных трудов И. С. Шмелева, составленному Д. М. Шаховским, рассказ «Гассан и его Джедди» был впервые опубликован в журнале «Юная Россия» в 1906 г. (№ 4. С. 485–497) [Шаховской: 58], а рассказ «На морском берегу» — в иллюстрированном журнале для детей «Родник» в 1910 г. (№ 3. С. 299-354) [Шаховской: 62].

2. ОР РГБ. Ф. 387 (Шмелев). Карт. 1. Ед. хр. 23. 10 л. Рукопись прочитана И.Н. Минеевой. Далее ссылки на автограф приводятся в тексте статьи с указанием листа в круглых скобках.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского / М. М. Бахтин. – М. :  Сов. Россия. 1979. – 320 с.
2. Бердяев Н. Философия неравенства / Н. Бердяев. - М. : ИМА-пресс, 1990. – 285 с.
3. Гудзова Я. О. Поэтическое слово народа в творчестве И. С. Шмелева / Я. О. Гудзова // Культура и образование: научно-информационный журнал вузов культуры и искусств. — 2018. — № 3 (30). — С. 38–44.
4. Дзыга Я. О. Бытописание И. С. Шмелева и традиции русской литературы / Я. О. Дзыга // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. — 2011. — № 2. — С. 99–105.
5. Кияшко Л. Н. Изображение патриархальной России в прозе И.С.Шмелева (цикл рассказов "Суровые дни") / Л. Н. Кияшко // Вестник Орловского гос. университета. Серия: Новые гуманитарные исследования. 2011. - № 6 (20). - С. 139-142.
6. Кудряшова А. А. Образ моления и молитвы в семейной традиции автобиографической прозы С. Т. Аксакова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, М. Горького, И. С. Шмелева  / А.А. Кудряшова // XIII Пасхальные чтения: материалы XII научно-методической конференции. - М.: Изд-во МПГУ, 2015. - С. 72-79.
7. Межуев В. М. Культура как проблема философии / В. М. Межуев // Культура, человек и картина мира: сб. ст. / Отв. ред. А. И. Арнольдов, В. А. Кругликов. - М. : Наука, 1987. – С. 328-335.
8. Меликов И. М. / И. М. Меликов, А. А. Гезалов // Диалог культур и культура диалога: концептуальные основы // Вопросы философии. - 2014. - № 12. - С. 24-35.